Izlasīsim un padomāsim, vai nav pazīstami – aktuāli?

Увы, коллегиального правления на Руси давно нет! Новое лихое бедствие над-
винулось  на страну - бумагописание и бумагочитание.  На иноземный манир зва-
лось это чудо-юдо мудреным словом-сороконожкой - бюрократиус.
  Чиновники писали,  читали,  снова писали и к написанному руку рабски и ни-
жайше  прикладывали.  Немцы недаром обжирали Россию - они приучали русских до
самозабвения почитать грязное клеймо канцелярской печати.  Словам  россиянина
отныне  никто  не верил - требовали с него бумагу.  Остерману такое положение
даже нравилось:  "А зачем мне человек, ежели есть бумага казенная, в коей все
об этом человеке уже сказано?  Русский таков - наврет о себе три короба,  а в
бумаге о нем - изящно и экстрактно".
  Над великой Российской империей порхали бумаги,  бумажищи и бумажонки. Их
перекладывали,  подкладывали, теряли. Вместе с бумагой на веки вечные терялся
и человек: теперь ему не верили, что он - это он.
  - Да нет у меня бумаги, - убивался человек. - Где взять-то?
  - Вот видишь, - со злорадством отвечали ему, - ты, соколик, и доказать се-
бя не мочен, и ступай от нас... Мы тебя не знаем!
  Но иногда  от  засилия  бумаг становилось уже невмоготу.  Тогда умные люди
(воеводы или прокуроры) делали так:  ночью вроде бы случайно начинался пожар.
Утром от завалов прежних - один пепел.  И так приятно потом заводить все сыз-
нова:
  - С бумажки, коя у нас числится под нумером перьвым! Гараська, умойся схо-
ди да пиши в протокол о ноздрей вырывании вчерашнем.  Чичас учнем,  благосло-
вясь... Образумь ты нас, грешных, царица небесная, заступница наша пред сущим
и вышним!
Валентин Пикуль. Слово и дело